Адам Нэвилл 
Куда приходят ангелы

Антология ужасов – 2009

скан - Niksi, вычитка - XtraVert
«Ужасы»: Фантастика; СПб.; 2009
ISBN 978-5-91377-045-5
Аннотация

В этом городке не было ни одной семьи, где бы ни пропал ребенок или домашнее животное. Особо впечатлительные связывали эти исчезновения со старым белым домом на холме. Маленькие мальчики решили отправиться туда, чтобы прослыть большими смельчаками...

Адам Невилл
Куда приходят ангелы

Перу Адама Невилла, английского писателя, живущего в Лондоне, принадлежит популярный роман ужасов «Банкет для проклятых» («Banquet for the Damned»), вышедший в «PS Publishing». Это произведение, написанное в лучших традициях британской мистической литературы, можно считать данью уважения М. Р. Джеймсу.
Рассказы Невилла публиковались в антологиях «Собирая кости» («Gathering the Bones»), «Последователи По» («Poe's Progeny»), «Ужасный секстет Берни Германа» («Bernie Hermann's Manic Sextet») и «Киноужастики» («Cinema Macabre»).
«Зная, каким страстным поклонником творчества М. Р. Джеймса я являюсь, представитель издательства „Grey Friar Press“ Гэри Фрай предложил мне написать рассказ для антологии „Последователи По“. В мою задачу не входило подражать мастеру или имитировать его стиль, я должен был просто сочинить что-нибудь оригинальное в его духе. Идея показалась мне интересной, и я с удовольствием приступил к работе.
В детстве истории М. Р. Джеймса о призраках ужасно пугали меня и одновременно чрезвычайно мне нравились. Пожалуй, самый сильный страх в своей жизни я испытал, читая „Плачущий колодец“ („Wailing Well“). Так что я решил написать рассказ о призраках вроде тех, из колодца, но, в отличие от Джеймса, взглянуть на происходящее глазами ребенка.
Мне хотелось, чтобы стиль был по-детски простым, а не глубоко интеллектуальным, как у Джеймса. В то же время мне показалось важным сохранить сдержанный тон повествования, лишь смутно намекающий на подлинную природу необъяснимых явлений. В ходе работы я понял, что верно выбрал рассказчика: дети более восприимчивы ко всему необычному и сверхъестественное пугает их гораздо сильнее, чем взрослых.
Поклонники творчества Джеймса могут попытаться отыскать три аллюзии на его произведения в описании скульптур в саду. А мне остается только надеяться, что эта работа окажется достойной памяти моего великого предшественника. Иначе призрак Джеймса наверняка явится и раскритикует мое творение. Постучу-ка я, впрочем, по дереву».

У меня половина тела ноет, как больной зуб. Все кости ломит, мышцы сводит, а по коже бегут мурашки. Моя левая рука и нога уже не совсем мои и вряд ли когда-нибудь снова моими станут. Поэтому няня Элис не отходит от меня ни на шаг: вот и сейчас она сидит в кресле возле моей кровати. Лунный свет пробивается сквозь тюлевые занавески и иногда отражается в ее темных глазах. Лицо няни в тени, но я и так помню ее насмешливую улыбку, неподвижную и немного странную. Она наверняка улыбалась так все время, пока разговаривала с моей мамой, пока они пили чай, пока шли в мою комнату. Сколько помню няню Элис, она всегда улыбается. И еще от нее почему-то постоянно пахнет канализацией.
— Зато ты жив и даже наполовину здоров, — утешает меня Элис.
У нее на больной ноге детская туфелька, ногу стягивает металлический обод, к которому прикреплена шина. Я знаю, что это невежливо, но все равно постоянно таращусь на нянину ногу. Ее здоровая нога гораздо толще. Я слышал, как няня Элис шепчет время от времени: «Зачем они отняли у меня руку и ногу?» Своей здоровой рукой она придерживает больную конечность, ссохшуюся, серую, неживую, словно кукольную. Я отвожу взгляд.
Няня склоняется надо мной — я чувствую запах чая, которым угощала ее моя мама.
— Где у тебя болит, малыш? Покажи.
Я расстегиваю ворот пижамы и переворачиваюсь со спины на здоровый бок. Короткие толстые пальцы няни касаются моего больного плеча, избегая того места, за которое меня схватили, — кожа там заметно побелела. Я вижу, как округляются ее глаза, как шевелятся губы, обнажая некрасивые десны. Ее кукольная рука чуть заметно подрагивает. Няня вздыхает, кашляет и садится обратно в кресло. Здоровой рукой она растирает больную руку, качает ее, словно ребенка. Некоторое время Элис не сводит глаз с моего плеча, а когда я начинаю поправлять и застегивать пижаму, в ее взгляде вдруг появляется разочарование, словно она сожалеет, что ей не дали вдоволь насмотреться на мои увечья. Она облизывает губы.
— Малыш, расскажи мне, как это случилось? — просит няня.
Я откидываюсь на подушки и делаю вид, что смотрю в окно. В горле у меня стоит ком. Не хочу думать о том, что произошло. Только вспомню, меня сразу мутит и голова кружится. Не хочу вспоминать и не буду! Ни за что и никогда!
За окном виден парк, огороженный высоким чугунным забором. В парке на скамейках, как обычно, сидят мамаши с колясками, вокруг бегают собаки, мамаши ежатся от холода, поднимают воротники пальто и зорко следят за своими детьми. Те носятся по сырой траве, карабкаются на горки и лестницы, кричат, смеются, падают, плачут — такие смешные и неповоротливые, все как один в шарфах и цветных комбинезонах. Тут же толкутся голуби и чайки. Тысячи белых и сизых птиц неутомимо топчутся возле скамеек, покрывая землю следами-крестиками. Иногда птицам надоедает земная жизнь — тогда отъевшиеся голуби и чайки громко хлопают крыльями и поднимаются в небо. Дети бегут за ними в облаке пуха и перьев, радостные и слегка напуганные шумом крыльев, калейдоскопом красных лапок, острых клювов и немигающих глаз. В этом парке, за высокой чугунной оградой, все они в безопасности: дети, мамы и птицы. Только в этом парке, и больше нигде. Только здесь детям и можно играть после того, как меня нашли. Одного.
В нашем городе то и дело кто-нибудь пропадает: кошки, собаки, дети, — причем пропадает бесследно. Вернулись только я и няня Элис. Да и то полуживые.
А сейчас я лежу тут в кровати, бледный, измученный, пью лекарства, читаю книжки и смотрю, как на улице резвятся малыши. Иногда засыпаю. Но это только если уж очень устаю. Потому что как только я засыпаю, сразу снова оказываюсь не в своей комнате, а в том белом доме на холме.
Когда няня Элис была маленькая, она тоже ходила в тот дом. И сейчас она иногда говорит, что благодарна за это судьбе. А мой папа называет ее старой дурочкой и запрещает маме общаться с ней. Вот и сегодня ему наверняка не сказали, что няня Элис у меня. В нашем городе есть такой обычай: если кто-нибудь внезапно пропадает или умирает, его родственники сразу зовут в дом няню Элис. Моя мама любит повторять: «Элис знает и видит то, чего больше никто не знает и не видит». Сейчас мама очень хочет знать, что со мной случилось, — наверняка точно так же хотели знать правду жены пропавших полицейских, и матери двух исчезнувших девочек, и родители Пикеринга. И все они, должно быть, обращались к няне Элис.
Когда я не сплю, я могу хотя бы немного отвлечься — почитать, посмотреть телевизор, послушать болтовню сестер. Но сны не оставляют мне выбора: я снова и снова вижу белый дом на холме и тени окружают меня, а потом набрасываются…
— Ну же, малыш, расскажи, что ты видел в том доме, — повторяет няня Элис и при этом странно улыбается.
Ни один взрослый, кроме нее, не соглашается говорить о белом особняке, что стоит на высоком холме на окраине города. Даже мой папа и папы моих друзей, так мужественно пахнущие сигарным дымом и пивом, приходя вечером с фабрики, делают вид, что не понимают, о чем идет речь, когда мы, дети, рассказываем им, что слышим женский плач, который раздается то громче, то тише, то доносится с далекого холма из-за города, то звучит совсем рядом и буквально разрывает барабанные перепонки. Наши родители уже больше не слышат этот плач, но они помнят его с детства — плач и крики людей, оказавшихся в беде и отчаянно умоляющих о помощи. Но никто не приходит к ним на выручку, и поэтому иногда в их голосах слышится злость. «Чушь какая!» — без конца твердят родители. Правда, при этом они изо всех сил стараются не смотреть нам в глаза.
В течение долгого времени после «происшествия со мной» (все жители города называли то, что случилось, именно так) я находился без сознания. Потом я очнулся, но был так слаб, что еще три месяца пролежал в больнице. Постепенно правая сторона моего тела пришла в норму, и маме разрешили забрать меня домой. Тут-то и начались расспросы. Все подряд интересовались не только «происшествием со мной», но и тем, что случилось с моим другом Пикерингом, — родители так и не нашли его. А теперь вот еще и сумасшедшая няня Элис хочет, чтобы я рассказал ей обо всем, что помню, и обо всем, что вижу в кошмарных снах. Если честно, сейчас я и сам уже не знаю, что было со мной наяву, а что просто привиделось в бреду и кошмарах.

Мы часто говорили о том, что нам непременно надо как-нибудь туда наведаться. Все мальчишки в городе так говорили. Нам с Ричи и Пикерингом хотелось, чтобы нас считали самыми смелыми в школе. Для этого надо было пробраться в белый особняк и принести оттуда что-нибудь в доказательство того, что мы и впрямь там были, а не просто поглазели на дом из-за ограды. Уж мы-то знали, что большинство героев прежних лет именно этим и ограничивались.
Ходили слухи, что когда-то этот особняк и сад возле него принадлежали старинному богатому роду, владевшему местной фабрикой, и всеми землями в округе, и всеми нашими домами, и нашим городом, и нашими предками. Еще рассказывали, будто этот дом был построен на месте древнего источника и земля, на которой стоит здание, проклята. Учителя в школе говорили, что когда-то в доме располагался госпиталь, поэтому там до сих пор полным-полно всяких микробов. А мой папа объяснял мне, что раньше в этом здании был приют для умалишенных, но лет сто назад он закрылся и с тех пор здание пустует и ветшает, потому что на его реставрацию у города нет средств. Детям опасно туда ходить: вдруг пол провалится или потолочная балка упадет. Няня Элис говорит, что этот дом — «место, куда приходят ангелы». Но мы-то точно знаем, что в этом доме должно находиться все, что когда-то бесследно пропало. На каждой улице нашего города есть семьи, у которых пропали дети или домашние животные. Полицейские даже проводили обыск в особняке, но безрезультатно. Никто уже и не помнит, когда в последний раз открывались парадные ворота перед этим домом.
В ту пятницу мне, Ричи и Пикерингу совсем не хотелось в школу, так что мы решили туда не ходить и отправились в несколько другом направлении. Сначала мы пробирались огородами (теми самыми, где прошлым летом воровали бобы и едва не попались), потом миновали какой-то парк, изрядно загаженный собаками, переправились через канал по старому мосту, пересекли картофельное поле, старательно пригибаясь, чтобы какой-нибудь фермер нас случайно не заметил, и некоторое время шли вдоль железнодорожных путей до тех пор, пока город совсем не скрылся из виду. По дороге мы болтали о сокровищах, кладах и всякой ерунде. На краю картофельного поля нам попалась старая тележка мороженщика, насквозь проржавевшая, со спущенными шинами. Мы стали кидать в нее камнями, потом поразглядывали ассортимент, нарисованный на выцветшем прилавке, и немного подурачились, заказывая воображаемое мороженое, — у меня аж слюнки потекли. Когда нам надоело играть в мороженщиков, мы отправились дальше. Вскоре за деревьями показалась крыша белого особняка.
Всю дорогу Пикеринг шел впереди, громче всех шутил и смеялся — он утверждал, что не боится вообще ничего: ни собак, ни сторожей, ни даже призраков, — «потому как чего ж их бояться, раз они все равно прозрачные и их можно проткнуть чем ни попадя». Но даже он притих, когда мы подошли к подножию холма, на котором стоял белый дом. Мы изо всех сил старались не смотреть в глаза друг другу. Не знаю, что там думали Ричи и Пикеринг, но я-то в глубине души надеялся, что мы только дойдем до черных ворот страшного поместья и сразу отправимся назад. Ведь одно дело — рассказывать байки об ужасном доме, разрабатывать планы взлома и представлять себе всякие приключения. Идти в этот дом — дело совсем другое. Особенно если учесть, что многие из пропавших детей накануне своего исчезновения обсуждали с друзьями планы посещения особняка. А те смельчаки из взрослых, что решались туда отправиться, если и возвращались, то были уже слегка не в себе. Впрочем, мой папа утверждает, что все они наверняка наркоманы.
В общем, мы оказались в парке, окружавшем особняк, — сразу стало темно и холодно, со всех сторон нас обступили деревья, странные, молчаливые, настороженные. Мы поднялись по склону к высокой каменной стене, огораживавшей поместье, — ее верх был усыпан битым стеклом и затянут колючей проволокой. Мы пошли вдоль стены и в конце концов оказались у огромных черных ворот с табличкой: «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ — ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». У меня душа ушла в пятки от одного вида этих ворот: их огромные черные прутья были выше самого дома и заканчивались острыми шипами; черные ворота крепились к двум колоннам, увенчанным гигантскими мраморными шарами.
— Говорят, эти шары падают на головы тех, кто пытается проникнуть в поместье, — испуганно пролепетал Ричи.
Разумеется, я знал эту байку не хуже его. То, что он ее вдруг вспомнил, говорило об одном: у Ричи, скорее всего, не хватит духу пойти с нами в дом.
Мы стояли у ворот и разглядывали вымощенную плитами подъездную аллею, которая взбиралась к дому на холм, петляя среди деревьев. По краям аллеи кое-где виднелись статуи. Некошеная трава на лужайках была бы мне, наверное, по пояс; на старых неухоженных клумбах цвели многолетники. Аллея подходила к воротам старинного белого дома, который стоял на самой вершине холма. Небо над домом было ярко-голубым, солнце отражалось в стеклах огромных окон.
— Я думаю, тут когда-то жили прекрасные принцессы, — прошептал Пикеринг.
— Вроде там нет никого? — боязливо спросил Ричи.
Со страху ему захотелось в туалет. Тем летом мы объявили войну крапиве и осам, так что Ричи попытался описать крапиву в полном соответствии с разработанной нами военной стратегией, но от испуга у него это как-то плохо получилось — в результате он только замочил штаны.
— Наверняка там никого нет, — пробормотал Пикеринг. — И наверняка там полным-полно сокровищ. Брат Даррена приволок оттуда отличную сову в стеклянном футляре. Я сам видел. Она как живая, а по ночам иногда даже крутит головой.
Мы с Ричи переглянулись. Каждый из нас не раз слышал о животных и птицах, заключенных в стеклянные сосуды, которых находили в этом доме. Отец как-то рассказывал, что дядя его друга нашел там стеклянный контейнер, наполненный какой-то зеленой жидкостью, внутри которого был ягненок, правда почему-то почти без шерсти. Сосуд хранится в доме дяди папиного друга уже много лет, но ягненок до сих пор иногда моргает черными глазками. А еще, судя по рассказам, в доме часто находят скелеты детей в старинных одеждах. Много маленьких скелетиков, крепко держащихся за руки.
Да ерунда это все! Ничего там такого нет! Пикеринг не может знать наверняка, он ведь там не был. Хотя, конечно, если бы я в тот момент высказал собственные мысли вслух, он точно запротестовал бы: «А вот и был! А вот и был!» — а потом еще и заявил бы, что мы с Ричи только и годимся на то, чтобы трусливо шептаться у ворот.
— Ну что, неужели испугались? — подначивал нас Пикеринг. — Придется, видимо, вернуться и рассказать всем, как Ричи тут штаны обмочил со страху.
Ричи побледнел и прикусил губу. В этот момент, я думаю, каждый из нас представил себе, как наши общие знакомые скачут вокруг Ричи и кричат: «Ричи обоссался! Ричи обоссался!» Трусам прощения нет и быть не может, с трусом никто не станет общаться, труса никогда не позовут в игру, трус обречен на вечную скуку и одиночество.
Каждый ребенок в нашем городе знает, что дом на холме может забрать у него брата, сестру, кошку или собаку, но всякий раз, когда мы слышим плач, доносящийся из этого дома, мы почему-то сами начинаем подначивать друг друга пойти туда. Как будто это наш долг. Как будто в нашем городе иначе и быть не может. А Пикеринга вся школа знает как самого отчаянного смельчака. Так что рано или поздно он все равно пошел бы в этот дом.
— Я полезу первым, — сказал Пикеринг и решительно полез на ворота, — а вы давайте за мной.
У него и правда довольно ловко получилось. Только на самом верху он вроде бы на миг заколебался, но потом, отбросив сомнения, перебросил ногу через железный шип и уже спустя мгновение стоял за воротами, насмешливо глядя на меня и Ричи. Теперь была моя очередь — и мне вдруг стало ясно, что на самом деле перелезть через эти ворота очень легко: узор на них был словно специально придуман для того, чтобы детским рукам и ногам было удобно карабкаться по нему. А еще кто-то мне говорил, что маленькие девочки обычно каким-то образом ухитряются отыскать в каменной стене поместья потайную дверцу, которую больше никто и никогда не может найти. Хотя, наверное, все это тоже пустые разговоры.
В общем, я полез через ворота. Я полез, потому что знал, что, если я этого не сделаю, а Пикеринг вернется из белого особняка живым и здоровым, остаток своих дней я проведу в позоре и буду постоянно сожалеть о том, что не набрался смелости пойти в этот страшный дом вместе с Пикерингом. Это мой шанс стать героем. Я полез через ворота с той же сумасшедшей решимостью, с какой прежде забирался на верхние ветки самых высоких дубов и смотрел оттуда в небо. Что мне больше всего в этом нравилось, так это, лежа на ветке, разжимать на мгновение руки, отлично осознавая при этом, что если я упаду с такой высоты, то наверняка разобьюсь насмерть.
Ворота подо мной скрипели и стонали так отчаянно, что все обитатели дома уже должны были знать о моем визите. Когда я добрался до верха и приготовился перекинуть ногу на другую сторону, Пикеринг решил пошутить:
— Смотри не повреди там себе хозяйство об эти колючки.
В тот момент мне было так страшно, что я не смог даже улыбнуться. Я едва дышал, ноги и руки у меня дрожали. Ворота оказались выше, чем я ожидал. Я перенес одну ногу через огромный железный шип и вдруг по-настоящему испугался. В тот момент я понял, что, если у меня вдруг дрогнет рука, шип сразу пронзит мне ногу и я буду беспомощно висеть на воротах, истекая кровью. Чтобы справиться со страхом, я решил не глядеть вниз и посмотрел на дом — мне показалось, что из каждого его окна на меня смотрят бледные страшные лица.
Я тут же вспомнил все ужасные истории, которые слышал об этом месте: про то, как невидимые чудовища высасывают кровь у невинных жертв, — в кромешной тьме несчастные видят лишь налитые кровью глаза своих мучителей. Про то, что в подвалах дома живут ужасные пауки, которые безжалостно истязают всех, кто попадает в их сети, а потом закапывают заживо, — именно поэтому дети пропадают бесследно. Про то, что плачущий призрак этого дома иногда принимает облик прекрасной женщины и, очаровав очередного пленника, затем показывает свое истинное лицо и обрекает несчастного на пытки и страдания.
— Эй, уснул ты там, что ли? — Пикеринг снизу махал мне руками.
Собравшись с силами, я перенес вторую ногу через решетку и медленно спустился. Пикеринг был, как всегда, прав: через эту решетку мог бы перелезть кто угодно. Даже ребенок.
Я стоял рядом с Пикерингом и бессмысленно улыбался. Я вдруг понял, что по эту сторону ворот солнце светит гораздо ярче: в его лучах окна особняка и белый камень стен сияли почти нестерпимо. Теплый воздух был полон приятных запахов. Ричи укоризненно смотрел на нас из-за ворот. Нам казалось, будто Ричи остался где-то в другом мире, потому что все вокруг него выглядело серым и мрачным, словно там, за воротами, уже наступила осень. Трава у меня под ногами так блестела на солнце, что на нее было больно смотреть. Красные, желтые, лиловые и синие цветы радовали глаз и пахли настоящим летом. Теперь мне все здесь казалось прекрасным: деревья, статуи, аккуратные плиты подъездной аллеи. Теплый ветер трепал волосы, и от его ласковых прикосновений по всему телу шла легкая дрожь. Я закрыл глаза.
— Как же здесь замечательно! — проговорил я и сам удивился, потому что слово «замечательно» было не из самых употребительных в наших обычных беседах с Пикерингом.
— Как я хотел бы тут пожить! — подхватил Пикеринг и широко улыбнулся.
Потом мы стали смеяться, прыгать и обниматься (надо сказать, последнего за нами до того не водилось). Мы позабыли про заботы и дела. Все мои проблемы казались мне ничтожными. Я словно разом повзрослел, даже вроде бы вырос. Я вдруг понял, что вообще все могу. Пикеринг, похоже, чувствовал то же самое.
Прячась в тени деревьев и в высокой траве, росшей вдоль обочины, мы пробирались к дому. Когда особняк показался в конце аллеи, мне отчего-то стало страшно. Он был выше, чем я думал, — выше, чем показался нам, когда мы смотрели на него от ворот. И хотя дом, похоже, пустовал, я не мог отделаться от ощущения, что уже когда-то был в нем и что сейчас он совсем не пустует и все его молчаливые обитатели, зная о наших планах, наблюдают за нами. Буквально не сводят глаз.
Мы остановились передохнуть у первой статуи, заросшей мхом и покрытой прошлогодней листвой. Нам с трудом удалось разглядеть, что статуя изображает двух обнаженных детей — мальчика и девочку, — стоящих на каменном постаменте. Дети злобно улыбались.
— Смотри, у них вырваны сердца, — сказал Пикеринг.
Тут я тоже заметил, что слева на груди у каждой статуи зияет страшная дыра. При этом дети тянули к нам руки, в которых они сжимали собственные сердца, — маленькие камешки с отчетливо видневшимися на них прожилками кровеносных сосудов. Ощущение счастья, посетившее меня у ворот, мгновенно исчезло.
Солнечный свет пробивался сквозь листву, осыпая дорожку, статуи и нас с Пикерингом яркими бликами. Мы постояли немного и пошли дальше, удивленные и настороженные. Мы старались не смотреть на другие статуи, но они сами приковывали к себе наши взгляды, заставляли догадываться, что за фигуры скрыты под слоем мха и грязи. Фигура монаха на высоком постаменте выглядела до ужаса реальной, на его лице застыла такая отвратительная гримаса, что я невольно отвернулся. При этом мне все время казалось, что монах раскачивается из стороны в сторону и вот-вот кинется на нас.
Пикеринг шел немного впереди и вскоре увидел следующую статую. Он только взглянул на нее и сразу отвел взгляд. Я тоже долго не выдержал. Передо мной стоял горбун в широкополой шляпе, а рядом с ним — уродливый карлик в капюшоне и в мантии, из рукавов которой торчали змеиные головы.
Я решил не ходить дальше. Увиденного вполне хватило бы мне, чтобы сначала не спать несколько ночей подряд, а потом долго мучиться от кошмаров. Оглянувшись, я увидел, что мы уже довольно далеко отошли от ворот.
— Я, пожалуй, туда не пойду, — сказал я Пикерингу.
Он посмотрел на меня с укором, но ничего не сказал, даже не обозвал трусом. Видимо, просто не хотел ссориться со мной — я ведь и вправду мог вернуться к воротам, и тогда ему пришлось бы идти в особняк одному.
— Может, все-таки заглянем в дом по-быстрому? Стащим оттуда что-нибудь, чтобы все поверили, что мы там и впрямь были, и сразу назад?
Одна мысль о приближении к белому особняку, который уставился на меня немигающим взглядом всех своих окон, пугала меня до смерти. Дом был огромный, четырехэтажный, в нем должно было быть очень много комнат. Окна верхних этажей казались затемненными, так что в них ничего не было видно, а окна нижних этажей закрывали тяжелые ставни, видимо, чтобы в дом не лезли воры вроде нас.
— Не валяй дурака, пойдем! Наверняка в доме никого нет.
Пикеринг все еще храбрился, стараясь ободрить меня и себя, но его показная отвага больше не действовала. В конце концов, кто такой этот Пикеринг? Всего лишь глупый мальчишка, который сам не соображает, что делает.
— Не пойду, — заупрямился я.
Тогда Пикеринг сделал вид, что уходит. Оглянувшись на прощание, он бросил презрительно и как бы невзначай:
— Ну как знаешь. Лично я пойду. А потом расскажу всем, как ты испугался и остался ждать меня снаружи.
Он шантажировал меня, но голос его при этом звучал мягко и вкрадчиво. Угроза подействовала: я представил себе ликующую ухмылку Пикеринга, вернувшегося в город, представил, как он будет всем рассказывать о том, что мы с Ричи струсили — а ведь я совсем не трус, — я справился со своим страхом и перелез через ворота. Похоже, надо идти с Пикерингом до конца — иначе не стоило и начинать, подумал я.
Мы решили больше не глядеть на статуи. Если бы я увидел еще хоть одну, думаю, я не дошел бы до дома. Впрочем, особняк оказался ближе, чем нам показалось сначала (и уж точно ближе, чем мне того хотелось), и вскоре мы уже стояли на высоком каменном крыльце и разглядывали огромную железную дверь. Я был сам не свой от страха, голова отказывалась соображать, ноги не хотели повиноваться.
— Зачем вообще нужны железные двери?
Вопрос Пикеринга застал меня врасплох, но, к счастью, вроде бы не нуждался в ответе.
Пикеринг изо всех сил толкнул дверь. Одна из створок скрипнула. И только.
— Заперто, — констатировал Пикеринг.
На душе у меня сразу полегчало. Я отошел от двери и стал разглядывать дом. Поскольку на всех окнах нижнего этажа ставни оказались закрыты, шансов проникнуть в особняк у нас практически не оставалось и можно было спокойно возвращаться в город. Между тем Пикеринг продолжал атаковать дверь — теперь он пытался высадить ее плечом. После очередного удара я ясно увидел, что в окне второго этажа мелькнула какая-то фигура в белом. Все произошло очень быстро — я даже толком не успел рассмотреть, что это было. Так иногда на поверхность темного пруда вдруг всплывает рыба и тут же исчезает в глубине.
— Пикеринг! — испуганно прошептал я.
Больше я не успел ничего сказать, потому что в тот самый момент в двери вдруг что-то щелкнуло и она приотворилась.
— Смотри, у меня получилось! — обрадовался Пикеринг.
Он не верил собственным глазам — стоял и как зачарованный глядел в темную щель меж створками. Что до меня, то я был почти уверен, что дверь открыли изнутри.
— Я туда не пойду, — заявил я.
Но он и слушать не захотел, просто улыбнулся и жестом велел мне помочь ему подтолкнуть дверь, чтобы через щель можно было попасть внутрь дома. Я не стал ему помогать: стоял и смотрел на окна особняка. Створка со страшным скрежетом сдвинулась с места. Пикеринг, не оглядываясь, вошел в дом.
Вокруг стало совсем тихо. Я чувствовал, как струйки холодного пота стекают у меня по лицу. В тот момент мне больше всего на свете хотелось бросить Пикеринга и убежать.
Через мгновение довольная физиономия Пикеринга высунулась из-за двери.
— Ну где ты там? Идем скорей, тут целая куча птиц.
Я заглянул в дом и увидел огромный холл с лестницей, ведущей на второй этаж. Пикеринг стоял посреди комнаты и смотрел на пол. Деревянный паркет холла покрывали сотни мертвых голубей. Я все-таки решился войти.
В комнате не было ни ковров, ни гардин, ни ламп — просто голый паркет и белые стены, да еще закрытые двери, ведущие из холла в правое и левое крылья дома. Несчастные птицы на полу выглядели ужасно тощими. Перья, кожа да кости. У некоторых птиц перьев уже не было, от других вообще остались только кости.
— Они не смогли отсюда выбраться и умерли от голода, — авторитетно пояснил Пикеринг. — Потом тут можно будет собрать целую коллекцию птичьих черепов.
Он по очереди попробовал открыть двери в правое и левое крылья, но без толку.
— Тут все закрыто, — разочарованно сказал Пикеринг. — Давай поднимемся на второй этаж и посмотрим, что там. Наверняка в комнатах должно быть что-нибудь интересное.
Мне все еще было немного страшно — я пугался каждого скрипа, каждого шороха, даже звука собственных шагов. Пикерингу я велел быть осторожнее и не шуметь, но он меня и слушать не хотел: топал, как слон, и всюду по-хозяйски заглядывал. Мы стали подниматься по лестнице — в конце первого пролета я догнал Пикеринга, и тут мне снова стало не по себе. Я понял, что воздух в доме совсем неподвижный: в холле и на лестнице было душно и жарко, как если бы мы находились в какой-нибудь совсем маленькой комнатке. Я весь вспотел — школьная форменная рубашка прилипла к телу. Поднявшись всего на один пролет, мы едва могли перевести дух. Я привалился к стене, чтобы немного передохнуть, а Пикеринг в это время пытался в свете фонарика разглядеть, что там дальше — на втором этаже. Виднелись только голые стены пустого грязного коридора. Да еще откуда-то сверху пробивался тоненький луч солнечного света. Ничего подозрительного мы не заметили.
— Вроде можно идти дальше, — отметил Пикеринг и пошел, не дожидаясь, пока я последую за ним.
— С меня хватит, — сказал я. — Тут совсем нечем дышать. Иди дальше один, если хочешь. Я подожду тебя снаружи.
Но как только я сделал первый шаг вниз по лестнице, оглушительно заскрипела входная дверь. Я замер. Никогда прежде не слышал, чтобы мое сердце билось так бешено. Меня прошиб холодный пот, волосы зашевелились от ужаса. В дверном проеме мелькнула тень — она двигалась неестественно быстро и как-то боком. Я смотрел на нее во все глаза и не мог пошевелиться. Боковым зрением я увидел побледневшее лицо Пикеринга. Единственное, на что у него хватило ума в тот момент, — это выключить фонарик.
Тень метнулась обратно к двери, потом замерла на краю полоски света, проникавшего в проем, опустилась на землю и стала принюхиваться. Внешний вид и повадки этого существа настолько напугали меня, что в тот момент мне больше всего на свете хотелось упасть в обморок и ничего этого не видеть. Мне показалось, что эта тварь была очень-очень старой, и еще почему-то показалось, что она женского пола, хотя, при ее возрасте и ее наружности, ничего нельзя было сказать наверняка. На черепе, обтянутом желтоватой кожей, кое-где виднелись клочки волос. Больше всего это существо походило на марионетку, сделанную из костей и зачем-то наряженную в драную ночную рубашку. В любом случае эта тварь не могла быть человеком. Она перемещалась боком, как гигантский краб, и зачем-то все время оглядывалась на дверь, так что я не мог видеть ее лица. Оно, наверное, и к лучшему.
В тот миг я понял, что, если я сейчас побегу, эта тварь наверняка увидит меня и погонится за мной. Поэтому я медленно и осторожно стал пятиться за угол, на следующую лестницу, где прятался Пикеринг. Надо сказать, вид у него был так себе. Похоже, он напугался не меньше, чем я.
Потом мы услышали, как в правой части холла, которую нам не было видно с лестницы, открылась дверь. Мы, задрожав, присели и стали из-за угла наблюдать за тем, что происходит внизу. Больше всего мы боялись, как бы та тварь не пошла по лестнице вслед за нами. Тут из-за угла показалась вторая тень. Она была ужасно горбатая и передвигалась при помощи двух черных палок, причем это получалось у нее даже быстрее, чем у первой. На ней было грязное черное платье. Тварь издала свистящий звук, такой противный и пронзительный, что у меня кровь застыла в жилах.
Пикеринг побледнел как полотно. В его глазах читался почти животный ужас.
— Кто это? — спросил он еле слышно.
Я схватил его за руку:
— Какая разница? Давай лучше думать, как нам теперь отсюда выбираться. Может, в этом доме есть еще одна дверь? Или выпрыгнем из окна? В любом случае, я думаю, надо подняться на второй этаж и попытаться найти какой-нибудь выход.
Напоследок я решил посмотреть, что происходит внизу, в холле. Но лучше бы я сдержал свое любопытство. Теперь там было уже четыре твари. Одно существо, вроде бы мужского пола, очень высокое, с ногами, похожими на ходули, казалось, смотрело прямо на меня — при этом лицо его оставалось абсолютно неподвижным. Да и какой мимики можно было ожидать от лица, на котором не было ни носа, ни губ, ни даже век. Существо было облачено в старый жилет и замасленный сюртук, с пояса свисали часы на золотой цепочке. Перед собой этот не слишком благообразный джентльмен катил инвалидное кресло, а в нем восседала еще одна тварь, замотанная в изъеденный молью клетчатый плед. Из-под пледа торчала только маленькая голова в кепи. Лицо инвалида было желтым, как консервированная кукуруза. Эти двое стояли прямо возле открытой двери, так что путь к отступлению был отрезан.
Мы рванули вверх по лестнице. На втором этаже оказалось еще жарче и темнее, чем на первом, — я задыхался, ноги у меня подгибались. Пикеринг бежал впереди и на бегу изо всех сил толкал меня локтями так, чтобы я не мог его обогнать. Вдруг он остановился, и я со всего маху налетел на него. Бедняга давился собственными слезами и никак не мог перевести дух.
— Они гонятся за нами? Гонятся? — повторял он без конца.
Отвечать не было сил. Мы побежали дальше по длинному коридору с бесконечным количеством дверей. Я старался смотреть только прямо перед собой и точно знал, что, если сейчас одна из этих дверей откроется, я наверняка потеряю сознание. Впрочем, мы с Пикерингом так ужасно топали, что я совсем не удивился, когда за спиной явственно услышал легкий щелчок открывшегося замка. Мы обернулись на звук — и это было нашей роковой ошибкой.
Еще одно непонятное существо в длинном сером саване, выйдя в коридор, неистово махало руками — нам понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что означали эти жесты: тварь видела нас и сзывала сюда прочих обитателей дома. Непонятным было, только как это страшилище умудрилось разглядеть нас из-под грязных бинтов, которыми была замотана его голова. На лестнице раздался тяжелый топот целой армии преследователей. Двери соседних комнат начали открываться, выпуская в коридор все новых и новых отвратительных существ.
Мы сами не поняли, как очутились в конце коридора, — там была еще одна лестница, чуть более освещенная, чем та, по которой мы сюда поднялись. Но свет, проникавший через запыленное окошко в крыше, был совсем тусклый, словно мы с Пикерингом оказались глубоко под водой. Перед лестницей Пикеринг на мгновение остановился — я увидел, что он плачет и по штанам у него расползается темное пятно.
Никогда не забуду, как мы бежали вниз по этой чертовой лестнице. Мы тогда совсем выбились из сил. До смерти перепуганные, мы чувствовали, что задыхаемся, — сухой, спертый воздух обжигал легкие. Рубашка у меня прилипла к спине. Пикеринг тоже весь вспотел и бежал все медленнее, так что в конце концов я все-таки обогнал его.
Спустившись с лестницы, я оказался в очередном длинном, пустом и темном коридоре, по обеим сторонам которого тоже было бесконечное множество дверей. К тому времени я совсем обессилел, и коридор показался мне бесконечным. В полном отчаянии я опустился на колени. Бежавший позади Пикеринг налетел на меня в темноте, и я упал. Он перепрыгнул через меня, больно наступив мне на руку.
— Они уже совсем близко! — крикнул он не своим голосом и понесся дальше по коридору.
Я с трудом поднялся и побежал за ним. И тут до меня дошло, что этот коридор наверняка выходит на лестницу, ведущую в холл, так что если кто-нибудь из тех тварей остался ждать у парадных дверей, а остальные гонятся за нами, то, вернувшись к дверям, мы окажемся в ловушке — они окружат нас, и тогда нам не спастись. Бежать дальше не имело смысла. Скорее стоило попробовать проникнуть в одну из комнат и выбраться оттуда через окно. Когда мы неслись по коридору второго этажа, эти твари, сердитые и заспанные, выходили из некоторых комнат, но вроде бы не из всех. А значит, у нас оставался шанс. Во всяком случае, стоило попытать счастья — другого выхода все равно не было. Я окликнул Пикеринга и велел ему остановиться. Правда, крик у меня получился так себе — сдавленный, сиплый, как у астматика Билли из нашего класса. Поэтому Пикеринг, скорее всего, меня не услышал — он все бежал и бежал по коридору. Я стал осматриваться, решая, в какую комнату войти. И тут у меня за спиной раздался тихий голос:
— Ты можешь спрятаться здесь, если хочешь.
От неожиданности я подпрыгнул и взвизгнул, как девчонка. В темноте мне никак не удавалось разглядеть обладательницу еле слышного голоска. Наконец я увидел, что большая коричневая дверь за моей спиной чуть приоткрыта. Из узкой щели на меня смотрели чьи-то внимательные глаза.
— Заходи, здесь они тебя точно не найдут. Я покажу тебе своих кукол.
Дверь открылась чуть шире, и я увидел бледную девочку в черной шляпке с длинными лентами. Ее карие глаза показались мне очень грустными, веки покраснели и припухли, словно девочка до этого долго-предолго плакала.
Сердце больно колотилось у меня в груди, струйки пота сбегали со лба прямо в глаза. Я плохо соображал. Пикеринга было уже все равно не догнать — его топот доносился из дальнего конца коридора. Бежать я больше не мог. Поэтому я с готовностью принял приглашение девочки.
— Скорее заходи, — шепнула она, словно мы с ней были заговорщики, потом выглянула в коридор: к счастью, кроме нас, там никого не было. — Они почти не видят, зато слух у них отличный.
Девочка впустила меня в комнату. Оказавшись рядом с этой малышкой, я ощутил исходящий от нее странный гнилостный запах. Так же пахла дохлая кошка, которую я, помнится, нашел летом в лесу. И еще этот запах чем-то напомнил мне запах старого бабушкиного комода, того, со сломанной дверцей и множеством ящичков, которые когда-то запирались тяжелыми железными ключами, а потом все замки сломались, и ключи остались без надобности.
Девочка закрыла за нами дверь и стала показывать мне комнату. Держала она себя уверенно и слегка надменно. Манеры у нее были еще те — моему папе точно понравилось бы: он называл таких девчонок «маленькие леди». Свет пробивался в комнату из крохотных окон под самым потолком — стекла в них были красные и зеленые, поэтому освещение в комнате казалось несколько странным. На потолке на огромных крюках висели роскошные люстры без ламп. В одном конце комнаты находилась сцена с тяжелым пыльным занавесом из зеленого бархата. По переднему краю сцены располагались софиты. Наверное, здесь когда-то была танцевальная площадка.
Испуганно озираясь, я старался придумать, как мне выбраться из этого дома. Так как ничего хорошего в голову пока не приходило, я просто следовал повсюду за таинственной хозяйкой комнаты — она подвела меня к сцене, мы поднялись на нее, и девочка бесшумно скрылась за занавесом. Я пошел за ней, потому что выбора у меня, в общем, не было: в тот момент это странное создание больше всего подходило на роль помощника, в котором я очень нуждался. Занавес вонял так ужасно, что, пробираясь за него, мне пришлось зажать нос и рот руками.
Когда мы оба оказались по ту сторону занавеса, девочка продолжила демонстрировать светские манеры. Она стала спрашивать, как меня зовут и где я живу. Я давал исчерпывающие ответы на все ее вопросы (даже зачем-то назвал номер дома), как если бы ко мне обращался строгий учитель, заставший меня за каким-нибудь не слишком благовидным занятием.
— Мы совершенно случайно тут оказались. У нас и в мыслях не было тревожить вас. И мы совсем не воры, — зачем-то оправдывался я.
Девочка слушала меня, склонив голову, и иногда почему-то хмурилась, как будто старалась что-то припомнить. Потом она вдруг улыбнулась и сказала:
— Смотри, сколько у меня тут игрушек! Я их все нашла.
И она стала показывать мне своих кукол. Их было и правда очень много, однако в комнате стояла такая темнота, что я не мог их как следует рассмотреть. Девочка присела и принялась брать кукол в руки по одной и показывать мне, но я все еще плохо соображал и не слишком активно участвовал в игре. Потом она протянула мне какого-то изрядно потрепанного грязного зверька с вытертым мехом и большими черными стежками вместо глаз. Уши у него отсутствовали, а лапы были непропорционально длинными. Мне показалось, что маленькая голова этой странной игрушки все время поворачивается в мою сторону, как будто наблюдает за мной, — не самое приятное ощущение, скажу я вам.
За занавесом было совсем темно — только где-то дальше за сценой смутно белела стена. Я все пытался придумать, как мне сбежать, косился на окна, но тяжелые ставни на них были наглухо закрыты. И вдруг в углу комнаты я заметил балконную дверь — она была снаружи заколочена фанерой, но между листами фанеры виднелась довольно большая щель — оттуда веяло свежим воздухом, оттуда в комнату проникал солнечный свет. Наверное, оттуда же в дом когда-то проникли какие-нибудь сумасшедшие вроде нас.
— Извини, мне пора, — сказал я девочке.
Впрочем, я мог бы и не прощаться — малышка не слышала меня: она о чем-то шепталась со своими ненаглядными куклами и зверюшками. Но только я собрался выбраться из-за занавеса, как в коридоре раздался ужасный шум: шарканье ног, стук костылей и палок, скрип колес, дикий смех, — по коридору с ревом и криками неслась толпа наших с Пикерингом преследователей. И не было им конца. Слава богу, что в тот момент я их всех не видел.
Вдруг дверь в нашу комнату распахнулась и внутрь скользнуло какое-то странное существо. Я отпрянул от занавеса вглубь сцены и замер. Девочка продолжала как ни в чем не бывало возиться со своими отвратительными игрушками. Ее бормотание выводило меня из себя. Я словно обезумел от ужаса — в какой-то миг мне вдруг даже захотелось выйти из-за занавеса и сдаться этой твари, которая кружила возле сцены и принюхивалась. Не иначе чуяла меня. Сквозь изъеденный молью занавес я видел на голове этого страшилища огромную старую шляпу с белой вуалью, видел, как оно быстро, словно на невидимых колесах, движется по комнате. На миг из-под шляпы показался острый подбородок, по цвету напоминавший корку рисового пудинга. Если бы в тот момент в моих легких было хоть немного воздуха, я закричал бы.
Тут я понял, что привычного бормотания девочки больше не слышно. Я оглянулся — «маленькая леди» куда-то пропала. На полу, на том месте, где она сидела, извивалось какое-то непонятное существо. Я уже вообще ничего не соображал. Перед глазами все плыло — мне вдруг показалось, что игрушки ожили и стали двигаться. Я отыскал взглядом в их толпе девочкиного любимца — непонятный лысеющий зверек лежал неподвижно на том самом месте, где его оставила хозяйка. Я так и не понял, зачем девочка позвала меня и решила здесь спрятать. Как бы то ни было, я был ей за это благодарен. А еще я был чрезвычайно рад, что она ушла.
Вдруг из коридора раздался истошный вопль — самый ужасный и горестный, какой я когда-либо слышал. Страшилище в белой шляпе со всех своих невидимых ног кинулось на крик.
Я осторожно выбрался из своего убежища. Издали доносился непонятный шум. Он постепенно нарастал, эхом отдаваясь в пустых коридорах. Дикий рев ужасных тварей заглушил крики и рыдания Пикеринга. Его вопли становились все более отчаянными, — похоже, случилось то, чего я больше всего боялся: им удалось окружить бедолагу.
Я понял, что нельзя терять ни секунды. Спустившись со сцены, я бросился к балконной двери и изо всех сил рванул на себя лист фанеры, преграждавший мне путь к свободе. Фанера подалась, и сквозь разбитое стекло я увидел поросшую травой лужайку перед домом, залитую ярким солнечным светом.
В тот момент у меня появилась робкая надежда на то, что я смогу выбраться из этого дома живым, — я перестал надеяться на это, когда первое попавшееся нам ужасное существо заботливо прикрыло за нами парадную дверь. А тут я вдруг понял, что легко сумею пролезть в эту щель между листами фанеры, представил, как потом обогну дом и побегу обратно к воротам. Вряд ли кто-нибудь погонится за мной, — скорее всего, им сейчас не до меня, у них есть Пикеринг. Я вздохнул с облегчением и совсем было поверил в собственное спасение, как вдруг позади меня раздался странный звук, словно что-то упало на пол со сцены. Это что-то, невидимое и ужасное, двигалось в моем направлении — я слышал, как оно ползет, чувствовал, что оно уже совсем рядом.
Я решил не оглядываться и двумя руками изо всех сил потянул на себя неприколоченный конец фанерного щита. Образовалась щель, в которую я стал бешено протискиваться, — моя правая нога, рука, а потом и голова оказались на улице. Наконец-то я снова увидел солнце, вдохнул свежий воздух.
Я уже почти выбрался, когда эта тварь вцепилась в меня. Левую руку обожгло холодом. В глазах потемнело, голова закружилась, словно я перегрелся на солнце. Меня тошнило. Я изо всех сил попытался вырваться, но левая половина тела как-то обмякла и ослабла. Все мышцы свело.
Я рванулся из последних сил и буквально выпал из щели на траву — фанерная мышеловка захлопнулась. Ледяные пальцы, не удержавшие меня, с клацаньем хватали пустоту. Я отполз подальше от дома. Тварь, упустившая меня, издала ужасный рев, полный бессильной злобы и разочарования, — от этого рева я оглох на целую неделю.
Я сидел на траве и тяжело дышал. Потом меня стошнило какой-то отвратительной белой слизью прямо на свитер. У меня все плыло перед глазами. Последнее, что я успел рассмотреть, была ужасная костлявая рука, торчавшая между кусками фанеры. Усилием воли я заставил себя подняться.
Я знал, что мне нужно осторожно обойти дом и отыскать аллею, по которой мы сюда пришли. Левая половина тела болела все сильнее и сильнее. Меня словно разбил паралич. Я едва мог двигаться. Мне казалось, у меня переломаны все кости левой руки и левой ноги. Меня знобило. Больше всего на свете мне тогда хотелось опуститься на траву и лежать бесконечно. Но я заставил себя идти. Меня еще раз стошнило. На этот раз одной желчью.
Кое-как добравшись до лужайки перед фасадом, я лег на здоровый бок и пополз. Трава была очень высокая, так что полз я медленно. Я полз вниз по склону холма, в сторону ворот, стараясь не удаляться от аллеи, чтобы не заблудиться. Оказавшись на безопасном расстоянии от дома, я в последний раз взглянул на него. Лучше бы я этого не делал.
Одна створка парадных дверей была открыта, видимо, еще с тех самых пор, как Пикеринг по-хозяйски распахнул ее передо мной и предложил войти в дом. Через открытую дверь я увидел в холле толпу беснующихся тварей в саванах и лохмотьях. Они кричали и дрались. Предметом их ссоры было нечто бесформенное и ужасное. Костлявые, грязные руки неустанно рвали это нечто на части.

Кроме нас с няней Элис, в комнате никого. Няня устало прикрывает глаза, но я точно знаю, что она не спит. Она может просидеть так всю ночь, время от времени поглаживая свою кукольную руку, словно это самое дорогое, что есть у нее в жизни.

WHERE ANGELS COME IN copyright © Adam L. G. Nevill 2005. Originally published in Poe's Progeny: An Anthology of Contemporary Stories Inspired by Classic Dark Fiction.  Reprinted by permission of the author.